Простыня поползла, открывая взглядам окровавленное тело. Голова раненого болталась из стороны в сторону, глухо ударяясь о металлическое основание носилок. Рука безвольно нависала над полом, можно было увидеть длинные пальцы, исчерченные черной паутиной кровавых дорожек. Шофер машинально посмотрел в зеркальце и увидел белое, тонкое лицо и всклоченные, застывшие в кровавой коросте светлые волосы. На вид раненому можно было дать лет тридцать пять. Один из пятнистых поспешно схватил простыню и накинул ее на раненого. Тем не менее рука лежащего по-прежнему перегораживала половину кузова. Автоматчики переглянулись, затем тот, что поправлял простыню, поддел руку стволом автомата и забросил на носилки. При этом на лице его отразилось омерзение. Шофер, поглядывавший в зеркальце, не поворачивая головы, поинтересовался у фельдшера:

– Кто это? Фельдшер оглянулся, передернул плечами, затем проворчал, едва разжимая губы:

– Не узнал, что ли? В газетах портрет печатали.

– Кого? Этого? Раненого? – В глазах шофера появился интерес. Он вновь посмотрел в зеркальце, затем озадаченно хмыкнул и качнул головой. – Физиономия знакомая, а так… Не, чего-то не припомню. Фельдшер оскалился, растянув напряженно губы:

– Он сейчас на себя и не похож. Весь кровью залит.

– А кто это? – быстро спросил шофер. – Артист, что ли, какой?

– Да уж, – недобро ухмыльнулся фельдшер. – Артист, б… Еще какой, на хрен.

– Да-а? Шофер собрался было приглядеться повнимательнее, но машина уже подъезжала к больнице, и ему пришлось сосредоточиться на дороге. Фургон ловко свернул в узкий проулок и покатил к белому, плоскому, как фанерный лист, больничному корпусу. Подогнав фургон вплотную к широким дверям приемного покоя, шофер нажал на тормоз и полез в нагрудный карман рубашки за сигаретами. Фельдшер выпрыгнул из кабины. Он собрался было захлопнуть дверцу, когда шофер, понизив голос, взмолился:

– Слышь, ну скажи, кто это, а? Я же теперь месяц мучиться буду, пока не вспомню… Фельдшер внимательно взглянул на него и ответил тихо: